   |
которого и прилетела к нему зловещая птица. Мрак перед взором князя сгущался, багровел, клубился влажным зловонным паром, совсем как тот мертвящий туман, который в лихие годы наплывал на земли антов с Навьих Низин, принося на своих белесых призрачных крыльях черную немочь. Снова заголосила черная птица, и Рогволод ясно услышал тихий, рвущий душу плач – где-то далеко словенская женщина голосила над покойником.
Клубящийся туман окрасился пурпуром, разорвался языками пламени. Будто стена рухнула перед взором князя. Без умолку голосила злобная птица, творя желю[9] над головой князя антов, и громы сотрясали почерневшее небо, осыпая на землю звезды. Изломанные исковерканные тени на черных крыльях проносились в стороны, вверх и вниз, вопя и заводя к небу перекошенные от боли и ужаса лица, белые, с черными провалами глаз и рта. Обгорелые руины засветились среди снегов, воздух наполнился пеплом, трупным смрадом и предсмертным ржанием изувеченных в бою лошадей. Рогволод увидел себя на незнакомой равнине, и вкруг него пылали семь погребальных костров. Семь черных теней закачались над равниной, семь всадников показались в багровом сумраке, наполненном удушливым дымом.
Впереди – витязь на отличном соловом коне под шелковым чепраком, со львом на щите. Глаза его углями, как у навии,[10] горели в щелях забрала. Следом явился всадник в серых доспехах, с волком на щите и на чалом коне, грозя князю длинным ратовищем. За ним ехал рыцарь на гнедом коне, в доспехах, отделанных кроваво-алой эмалью, с огромным мечом, с ведмедном[11] за плечами. Четвертый воин с черным грифом на щите, но в белом вооружении и на белом коне, лениво приближался справа, а слева надвигался всадник в серебряных латах и на крапчатом коне – на его щите злобно скалилась рысь. Оглянулся в отчаянье Рогволод, но увидел шестого воина, блистающего золотом и с огнедышащей саламандрой на щите, и каурый конь под ним был невиданной красоты.
Седьмой же воин, черный, как ночь, с крыльями ворона на шлеме, на вороном жеребце, убранном блистающими алмазными нитями, замкнул это смертельное кольцо.
Стоял Рогволод и смотрел на невиданных всадников, ощущая нечеловеческую их силу, их природу, противную человеческой, ибо не люди были перед ним, а существа, которым и названия не было. А потом появился их хозяин, и уже не птица – сама земля закричала под лапами. Громадный черный волк вошел в кольцо всадников, выйдя из огненного мрака, приблизился к Рогволоду, и не было в глазах зверя ничего, кроме адской злобы. Поступь зверя выжимала кровь из земли, дыхание опаляло, рассыпаясь синими искрами, удушая смрадом смерти. Напрасно князь старался убежать: тело его стало непослушным, ноги приросли к земле, смертная немощь сковала беспомощную плоть, и тогда протяжно закричал несчастный Рогволод, призывая на помощь.
Отозвалась птица скорби, заржали кони, завыл утробно зверь и захохотали навии, обступившие князя. Тогда князь приготовился умереть. Но только ошибся Рогволод, не успел зверь пожрать его. Дивное зрелище увидел он – разметав всадников, в круг пламени ворвался волк белый и схватился с черным, и два чудовища катались по окровавленной и опаленной земле и бились насмерть, а над схваткой кружила зловещая птица скорби, и не птица это была вовсе, а чудовище с телом кошачьим, женской грудью, крыльями нетопыря и мордой столь страшной, что и словами не описать этого образа. Тогда князь, не дожидаясь исхода схватки, обратился в бегство, волоча неподъемное от ужаса тело, раздирая горло в безумном беззвучном крике.
Рогволод открыл глаза. Горница была наполнена серым утренним светом, черные тени залегли по углам, и все предметы казались сотканными из тумана – князь в первые мгновения после пробуждения не узнал свою опочивальню. Сердце Рогволода барахталось в груди, точно насмерть перепуганный зверек, пот заливал чело.
– Ольстин! – позвал он через силу.
Человек, спавший под тулупом на лавке в глубине горницы, не отозвался. Дрожа всем телом, Рогволод поднялся с ложа, держась руками за стены, доковылял до спящего, толкнул в бок. Человек замычал что-то, мутным спросонья взглядом вперился в Рогволода.
– Ты, княже? – прохрипел он.
– Воды, Ольстин, – зашептал князь. – Худо мне…
Ольстин мигом сбросил бараний тулуп, вскочил с лавки, подхватил князя под руку и повел к постели.
– Опять огница на тебя навалилась, княже, – обеспокоенно говорил он, укрывая Рогволода аксамитовым[12] покрывалом, а поверх – одеялом из шкур. – Сейчас принесу воды и бабок кликну.
– Воды, Ольстин…
Слуга бросился вон из опочивальни, в сенях набрал из дошника[13] воды в ковш, принес Рогволоду. Князь жадно выпил, но больше пролил на постель.
– Сейчас, княже, сбегаю за ведуньями. Жар у тебя, горишь ты весь, – бормотал Ольстин.
– Сон я видел, – ответил князь, откинувшись на подушку. – Худой сон.
– Болен ты, оттого мороки на тебя навалились, княже. – Ольстин с испугом оглядел горницу. – И у меня худые сны были. Надобно тут все омелой и можжевельником окурить, жонкам-ведуньям прикажу…
– Ратщу позови ко мне, – вдруг сказал Рогволод.
– Сейчас
Клубящийся туман окрасился пурпуром, разорвался языками пламени. Будто стена рухнула перед взором князя. Без умолку голосила злобная птица, творя желю[9] над головой князя антов, и громы сотрясали почерневшее небо, осыпая на землю звезды. Изломанные исковерканные тени на черных крыльях проносились в стороны, вверх и вниз, вопя и заводя к небу перекошенные от боли и ужаса лица, белые, с черными провалами глаз и рта. Обгорелые руины засветились среди снегов, воздух наполнился пеплом, трупным смрадом и предсмертным ржанием изувеченных в бою лошадей. Рогволод увидел себя на незнакомой равнине, и вкруг него пылали семь погребальных костров. Семь черных теней закачались над равниной, семь всадников показались в багровом сумраке, наполненном удушливым дымом.
Впереди – витязь на отличном соловом коне под шелковым чепраком, со львом на щите. Глаза его углями, как у навии,[10] горели в щелях забрала. Следом явился всадник в серых доспехах, с волком на щите и на чалом коне, грозя князю длинным ратовищем. За ним ехал рыцарь на гнедом коне, в доспехах, отделанных кроваво-алой эмалью, с огромным мечом, с ведмедном[11] за плечами. Четвертый воин с черным грифом на щите, но в белом вооружении и на белом коне, лениво приближался справа, а слева надвигался всадник в серебряных латах и на крапчатом коне – на его щите злобно скалилась рысь. Оглянулся в отчаянье Рогволод, но увидел шестого воина, блистающего золотом и с огнедышащей саламандрой на щите, и каурый конь под ним был невиданной красоты.
Седьмой же воин, черный, как ночь, с крыльями ворона на шлеме, на вороном жеребце, убранном блистающими алмазными нитями, замкнул это смертельное кольцо.
Стоял Рогволод и смотрел на невиданных всадников, ощущая нечеловеческую их силу, их природу, противную человеческой, ибо не люди были перед ним, а существа, которым и названия не было. А потом появился их хозяин, и уже не птица – сама земля закричала под лапами. Громадный черный волк вошел в кольцо всадников, выйдя из огненного мрака, приблизился к Рогволоду, и не было в глазах зверя ничего, кроме адской злобы. Поступь зверя выжимала кровь из земли, дыхание опаляло, рассыпаясь синими искрами, удушая смрадом смерти. Напрасно князь старался убежать: тело его стало непослушным, ноги приросли к земле, смертная немощь сковала беспомощную плоть, и тогда протяжно закричал несчастный Рогволод, призывая на помощь.
Отозвалась птица скорби, заржали кони, завыл утробно зверь и захохотали навии, обступившие князя. Тогда князь приготовился умереть. Но только ошибся Рогволод, не успел зверь пожрать его. Дивное зрелище увидел он – разметав всадников, в круг пламени ворвался волк белый и схватился с черным, и два чудовища катались по окровавленной и опаленной земле и бились насмерть, а над схваткой кружила зловещая птица скорби, и не птица это была вовсе, а чудовище с телом кошачьим, женской грудью, крыльями нетопыря и мордой столь страшной, что и словами не описать этого образа. Тогда князь, не дожидаясь исхода схватки, обратился в бегство, волоча неподъемное от ужаса тело, раздирая горло в безумном беззвучном крике.
Рогволод открыл глаза. Горница была наполнена серым утренним светом, черные тени залегли по углам, и все предметы казались сотканными из тумана – князь в первые мгновения после пробуждения не узнал свою опочивальню. Сердце Рогволода барахталось в груди, точно насмерть перепуганный зверек, пот заливал чело.
– Ольстин! – позвал он через силу.
Человек, спавший под тулупом на лавке в глубине горницы, не отозвался. Дрожа всем телом, Рогволод поднялся с ложа, держась руками за стены, доковылял до спящего, толкнул в бок. Человек замычал что-то, мутным спросонья взглядом вперился в Рогволода.
– Ты, княже? – прохрипел он.
– Воды, Ольстин, – зашептал князь. – Худо мне…
Ольстин мигом сбросил бараний тулуп, вскочил с лавки, подхватил князя под руку и повел к постели.
– Опять огница на тебя навалилась, княже, – обеспокоенно говорил он, укрывая Рогволода аксамитовым[12] покрывалом, а поверх – одеялом из шкур. – Сейчас принесу воды и бабок кликну.
– Воды, Ольстин…
Слуга бросился вон из опочивальни, в сенях набрал из дошника[13] воды в ковш, принес Рогволоду. Князь жадно выпил, но больше пролил на постель.
– Сейчас, княже, сбегаю за ведуньями. Жар у тебя, горишь ты весь, – бормотал Ольстин.
– Сон я видел, – ответил князь, откинувшись на подушку. – Худой сон.
– Болен ты, оттого мороки на тебя навалились, княже. – Ольстин с испугом оглядел горницу. – И у меня худые сны были. Надобно тут все омелой и можжевельником окурить, жонкам-ведуньям прикажу…
– Ратщу позови ко мне, – вдруг сказал Рогволод.
– Сейчас
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80
81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80
81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107